G8: российский ОМОН для украинцев (часть вторая) Максим Буткевич, для “Главреда” Украинцев, правда, почему-то решили не бить: спросив, кто здесь с Украины, и бросив пару реплик о газе и «оранжевых», российские ОМОНовцы опять перешли на уже привычные общие издевательства…

«Есть ли у Вас основания для отвода?»

В суд меня везли в составе группы задержанных из «ближнего зарубежья»; этакий региональный мини-Интернационал: Беларусь, Молдова, Украина. Нудное ожидание в РОВД закончилось довольно резко: первого же активиста, севшего не на то место в автобусе, которое молчаливо предусматривалось конвоем, ОМОНовцы подняли и швырнули на задние сиденья, где свободных мест уже не было. Стало ясно, что поездка обещает быть нескучной. Так и вышло: издевательские вопросы, сопровождавшиеся пинками, а иногда – и ударами; снова – потоки мата, бессмысленные вопросы, а за «неудачные» ответы – новые удары. Молчание также не срабатывало: выбравший эту стратегию белорусский активист получил такой удар кулаком по голове, что секунду я не сомневался в диагнозе «сотрясение мозга». Украинцев, правда, почему-то решили не бить: спросив, кто здесь с Украины, и бросив пару реплик о газе и «оранжевых», ОМОНовцы опять перешли на уже привычные общие издевательства. Чувствовалось, что список возможных развлечений в головах этих молодых перекачанных парней короток, и возможность «оттянуться» на задержанных занимает в нем одно из первых мест.

Впрочем, не только на задержанных: увидев, при подъезде к зданию суда, телекамеру, один из стражей порядка оживился: «О, прикинь, сейчас подойти к камере и как въ...ть!» После времени, столь мило проведенного в компании этих молодых людей, я не сдержался: «Кстати, об Украине. Там сейчас сотрудник милиции не может просто подойти и ударить по телекамере». Сказано было опрометчиво: по логике предыдущих событий, я тут же должен был почувствовать ответ собственным черепом. Но этого не произошло. Автобус остановился; ОМОНовец опустил глаза и сказал: «По одному – на выход».

Мировая судья 205 участка Т.М.Долинская придерживалась формальностей неукоснительно: зачитав данные обо мне, познакомившись с защитником и консулом, она дважды спросила меня, - не желаю ли я дать ей отвод? Возможно, ей и хотелось бы отвода, - не пришлось бы делать то, что она делала, и приблизился бы момент ухода домой. Оснований давать отвод этой уставшей немолодой женщине у меня не было. Еще не было.

Суд шел своим чередом. Все было чинно: к судье обращались «Ваша честь»; защитник заявил ходатайство о приобщении к материалам дела копии первого протокола; после этого не было представлено свидетеля обвинения - зато был допущен свидетель защиты. Именно с момента допроса свидетеля защиты что-то неуловимо изменилось: стало понятно, что физическое отсутствие фигуры «обвинителя» на процессе вполне может быть компенсировано присутствием толкового судьи. Впрочем, до удаления госпожи Долинской на совещание с самой собой буква процедуры не пострадала. Перерыв был скрашен лишь тем, что для вывода подсудимого в, простите, туалет, милиционеру, представившемуся «Васей Сидоров», понадобилось указание начальства – поступившее лишь после вмешательства консула. В коридоре толпились милиционеры, люди в штатском и подуставшие ОМОНовцы. Один из последних, большого размера человек с поэтической фамилией Туча, как оказалось впоследствии, побывал в тот вечер свидетелем обвинения на многих судебных заседаниях: если верить протоколам, ему одному удалось задержать около 15 активистов, каждый из которых при этом, громко крича, хватался на форменную одежду. Форменная одежда ОМОНовца Тучи в суде ничем не отличалась от форменной одежды его коллег.

С нашей стороны были логичные объяснения, свидетельские показания, противоречия в обвинении и, в конце концов, презумпция невиновности. Со стороны обвинения – один шаблонный рапорт и один, шаблонный же, протокол. Но обманываться было бы глупо, и оптимизмом мы не сияли. Однако даже наш осторожный оптимизм был посрамлен: судья Долинская решила, что адекватным совершенному мной будет административный арест сроком на трое суток. Указав, что у нее нет оснований не доверять предоставленным милицией документам (видимо, это значило, что нет оснований доверять мне), она предпочла не принять во внимание вообще ничего, кроме рапорта и протокола. Впрочем, неправда: в постановлении суда было указано, что приняты во внимание также «данные о личности Буткевича М.А.». Какие это данные, и кто их судье Долинской предоставил, - можно было только догадываться.

Сразу в изолятор для административно осужденных нас не повезли. Все ту же группу активистов из «ближнего зарубежья», теперь уже – осужденных, привезли ночевать в 27 отделение милиции. У всех присутствующих процессы, поведение судей и приговоры были таким же фарсом, как и у меня. С единственным отличием: оказалось, что не заявлявшие ходатайств и не вызывавшие свидетелей получили одни или двое суток; те же, кто «ерепенился» - по трое, видать – для острастки. За дверью камеры, в коридоре были сложены наши сумки, а в них - снятые с нас шнурки. В конце коридора о чем-то переговаривались тени в форме. В камере был яркий свет зарешеченных ламп, две узких лавки, бетонный пол и собачий холод. Перед тем, как отрубиться на этом полу, почти все присутствующие решили: раз никаких других средств протеста против этого цирка нет, мы голодаем.

Ночью разбудил голос, громко произносивший мою фамилию. Выведя в конец коридора и подведя к столу, меня ознакомили (в устной форме) с решением Федеральной миграционной службы о «сокращении срока моего пребывания на территории Российской Федерации» до трех суток. Спросонья, поспав всего пару часов, понять что-либо было непросто; на вопрос мне объяснили, что это еще не депортация – но вот если на протяжении трех суток я не покину территорию РФ, тогда будет и отдельная админответственность, и депортация. Потребовали расписаться в том, что с решением ознакомлен; на вопрос, могу ли я получить копию решения на руки, меня просто развернули и отвели обратно в камеру.

Еще через пару часов нас снова разбудили и погрузили в автобус. По дороге и в, и из 27-го отделения конвоировали обычные милиционеры. Некоторые клевали носом, парочка была не прочь поговорить, - развеять скуку, скопившуюся за дни «саммитного» усиленного дежурства. Один из милиционеров все пытался узнать, сколько же заплатили за выход активистов на Невский; другой пытался объяснить, что ничего лично против нас не имеет – но задача милиции состоит в соблюдении закона, и вот результат. Когда активисты обменялись мнениями о том, каким же мрачным должен быть внутренний мир человека, неспособного представить себе непроплаченную защиту своих прав, первый как-то загрустил. Второго постигла та же участь после вопросов о том, что общего наши протоколы и приговоры имеют с законом. Большинство оставшегося пути прошло в молчании.

На свободу – без шнурков

Описывать подробно время, проведенное в изоляторе временного содержания (ИВС) на улице Захарьевской, 6, вряд ли имеет смысл. По прибытию в эту старую тюрьму, видевшую еще Ленина и многих других революционеров, нас промариновали полдня в «накопителе» - клетке на первом этаже; после чего, отобрав вещи, поместили в камеры. Активисты содержались с активистами, и мы были не первыми: о том, что в глухом коридоре на четвертом этаже держат «антиглобалистов», сообщил один из заключенных.

Отведать питерской тюремной баланды не позволяла голодовка; но очень помогали соки и вода, которые в большом количестве передали с «воли». Украинцам передачи приносил все тот же украинский консул; он же, во время первого посещения, предложил написать апелляционное заявление, в котором потребовать хотя бы отмены ареста в качестве меры наказания. Заявление написали там же, в камере для свиданий, на скорую руку; и еще одно, уточняющее (по совету адвоката) - на следующий день, за сорок минут до начала суда. Мой сокамерник-белорус Саша был несколько удивлен активностью украинского консульства: белорусское консульство, сказал он, подало какие-то признаки жизни лишь один раз – во время пребывания в отделении. Саша был этому скорее рад: лишнее внимание белорусских дипломатов означало бы, по его словам, проблемы по возвращении домой.

Вечером во вторник в двери камеры загремел ключ. Гремел долго (в камере были проблемы с замком), после чего появившийся в дверях конвоир объявил, что я свободен, могу забирать свои вещи и следовать на выход. В этот раз по дороге к проходной никто не требовал заложить руки за спину и ждать лицом к стене; выдали рюкзак и попросили поторопиться. Документы и деньги были на месте. Как оказалось уже потом, из всех вещей отсутствовали лишь шнурки: их невозвращение, судя по опыту нескольких других «подельников», было стандартной шуткой сотрудников изолятора.

Радость от выхода из ИВС несколько омрачилась постановлением суда по моей жалобе: неизвестная мне судья Воробьева, добросовестно перечислив основные пункты апелляционного заявления («не участвовал в акции», среди прочего) – в конце документа вынесла решение о сокращении срока ареста до двух суток на основании того, что я ... «не отрицаю факта своего участия в несанкционированной акции» и «раскаиваюсь в нем»! То, что начало и окончание документа противоречили друг другу, могло смутить кого угодно – но не судью. Видимо, даже сократить срок ареста можно было только «раскаявшимся»; раскаялись они при этом на самом деле, или нет – не суть важно.

Найти в городе шнурки оказалось не так просто. Удалось это сделать лишь на следующий день – уже после пресс-конференции правозащитников по итогам саммита. Часть же «гостей северной столицы» так и уехала домой без шнурков. «Питерская мода после саммита», - шутили они.

Камеры и «фотокамеры»

«Большая восьмерка» покинула Россию, оставив президента Путина в компании коллег из стран СНГ. Из всех заявленных центральных тем саммита (энергетика, образование, борьба с инфекционными болезнями) что-то конкретное было решено лишь в области энергетики. Но и тут речь шла о доступе энергетических компаний на рынки, а вовсе не об экологической безопасности или изменении политики энергопользования. Образованию и инфекционным болезням посвятили по обширному, сложному и ничего толком не значащему документу: ничего из написанного в них не предусматривало большего доступа к знаниям для бедных, или к запатентованным фармакологическими корпорациями лекарствам – для больных. В отдельном документе «восьмерка» обязалась все-таки успешно продолжать переговоры по новым условиям мировой торговли. Это обязательство оказалось ничего не стоящим уже через неделю: на переговорах в Женеве те же державы «восьмерки» не согласились на требования более справедливых условий торговли для стран «третьего мира».

Вопреки медиа-пиару, саммит не имел ничего общего ни с вопросами человеческого развития, ни с требовавшимися глобальными решениями. Бессодержательные заявления, групповые фото – и чрезвычайные меры безопасности, охраняющие эту картинку трогательного консенсуса крупнейших мировых политических игроков.

Когда руководители «восьмерки» выстраивались для официальной фотографии,  мы еще смотрели на небо через решетку. На следующий день после их отбытия в тюрьме еще оставались арестованные за неделю до начала саммита, но получившие более жесткие «превентивные» сроки – и россияне, и швейцарец Адриан Саутер, грустивший через одну камеру от моей. Сейчас все уже вышли на свободу – ни один, насколько я знаю, не раскаявшись в приезде в Санкт-Петербург. Место новости о саммите «восьмерки» быстро заняли другие новости: еще во время саммита война в Ливане помогла Владимиру Путину избежать неприятного внимания к проблемам прав человека в России. Вскоре пришло сообщение о провале переговоров по ВТО. А потом – о подписании президентом России закона о противодействии экстремизму, в соответствии с которым даже критика властей, не говоря о радикальных акциях протеста, может быть отнесена к «экстремистской деятельности». Между ними затерялась незаметная новость – об оправдании активистов в Ирландии.

Активисты, признанные в Дублине невиновными – люди того же типа, что и те, с кем я провел эти дни в Санкт-Петербурге. Я искренне рад за них. Но Ирландия не входит в «восьмерку», и шансов испытать беспристрастность ее судов во время подобного саммита у активистов не будет. Тест же судов российских дал неудовлетворительный результат. Мой общественный защитник, молодой правозащитный активист из России, убедил дать им еще один шанс: пока писался этот текст, была написана и отослана в Санкт-Петербургский городской суд еще одна апелляционная жалоба, требующая отмены приговора по моему делу. То же сделали и многие другие осужденные. Теперь мы ждем ответа – хотя на этот раз не проявляем даже сдержанного оптимизма.

От редакции:

Максим Буткевич, журналист студии «1+1», был волонтером «Либертарного Информационно-Новостного Коллектива», работающего во время проведения саммита G8 в Санкт-Петербурге. После ареста за якобы участие в протестах, Максим три дня провел в тюрьме, где объявил голодовку. Сейчас Буткевич вернулся в Украину. Первую часть его истории читайте на «Главреде».