Атена Пашко: «Семья хочет, чтобы на государственном уровне было сказано, что это было убийство Чорновила» Татьяна Катриченко, «Главред» Уже девять лет она не может смириться, что ее муж погиб в обычной автокатастрофе. Она уверена – 25 марта 1999 года произошло заранее спланированное, хорошо продуманное убийство, заказчиков которого будут искать долго, но обязательно найдут...

…Встретились мы из Атеной Васильевной Пашко, супругой украинского политика, журналиста, публициста Вячеслава Чорновила в небольшой комнате в помещении Народного руха Украины. Именно здесь расположился Международный благотворительный фонд имени выдающегося общественного деятеля, куда госпожа Пашко приходит на работу несколько раз в неделю.

«Возможно, сейчас время материального обогащения, время предательств и наживы»

«Когда не стало Вячеслава Максимовича, пришла такая мысль – создать фонд, – начинает тихо говорить госпожа Пашко. – В этом помещении был Народный рух, у Вячеслава Максимовича был здесь свой кабинет, который теперь преобразован в музей. После его смерти я обратилась в Рух и к Александру Омельченко, тогдашнему мэру Киева, и они отдали мне эту комнату под фонд. Поэтому с тех пор мы имели возможность издавать его труды. Он когда-то сам запланировал десять томов. Мы так и делаем. Но все дается с большим трудом, поскольку нет никакой помощи, прежде всего материальной.

Но как бы то ни было, в первый том вошли литературоведческие труды Вячеслава Максимовича – работы из его архива, которые раньше не печатались (о Тарасе Шевченко, Борисе Гринченко, Владимире Самойленко, Павле Грабовском). Второй том содержит труды «Правосуддя чи рецидиви терору?» и «Горе з розуму («Портрети дванадцяти злочинців»)», которые Чорновил написал в защиту украинской интеллигенции, арестованной советской властью в 1965 году. Третий том – шесть выпусков безцензурного журнала «Український вісник», редактированный Чорновилом с конца 1969 года. «Український вісник», понятно, издавался нелегально, и за него Чорновил с другими товарищами был осужден 12 января 1972 года. Несмотря на строгую конспирацию – тогда про «Вісник» знали очень немногие, Вячеслава арестовали. Том четвертый – письма. Все, что сохранилось с начала 60-х годов. «Листи з неволі» упорядочил он, а «До рідних» и «До друзів і знайомих» - редколлегия. Пятый том – публицистика периода пребывания в лагерях. Она подтверждает, что Чорновил не просто сидел в тюрьме, а боролся, творил, страдал, голодал, умирал и протестовал... В одной книге его так и назвали «зековський генерал». Сейчас работа в фонде продолжается.

Наверное, в четвертом томе много писем к вам?

Когда-то у меня хранились все письма. Из ссылки он имел право писать только дважды в месяц. Он старался писать одно письмо ко мне, другое – родителям. Но так случилось, что очень многие письма пропали. И это стало для меня огромной трагедией. Я отдала их на хранение знакомым, а они то ли сами отдали кому-то, то ли побоялись держать у себя... Понимаете, но и не отдать я их не могла –постоянно устраивались обыски...

На какие же средства сегодня существует фонд?

Создавая фонд по всем правилам, мы стали искать деньги. С самого начала через издательство «Факел» и его редактора Осипа Зинкевича я обратилась к украинцам в Америке. Написала письма. В 2001 году координационный комитет помощи Украине согласился по моей просьбе помочь в сборе средств на фундаментальное издание научного и политического наследия Вячеслава Чорновила. Они открыли у себя счет в банке по сбору средств, которые потом пересылали в «Факел». Эти деньги нам давали отдельные люди – кто по пятьдесят, кто по сто долларов. И мы потом по списку всех благодарили и посылали изданную книгу. Таким образом мы издали первый том. Один том, по-моему, третий, мы издали за государственные средства. Тогда нам помог Иван Чиж. Потом мы еще неоднократно обращались в государственные учреждения, но больше ничего так и не получили и как-то справлялись и без этого. Но сегодня Фонд фактически безденежный. Помогали Народный рух, украинцы Америки.

А что же украинцы в Украине?

Ми обращались ко многим, но тщетно. Должны быть меценаты. Но, наверное, их время не пришло. Говорят, в Америке, когда только появлялись бизнесмены, меценатов не было. Сначала они сколачивали свои капиталы, а уже потом становились меценатами. А у нас в истории были ведь Симиренки. Сегодня я не знаю, к кому обратиться... У нас вообще просто так никто денег не дает.

Во сколько же обходится издание одного тома?

Когда мы только начинали издавать книги, первый том тиражом три тысячи экземпляров стоил восемь тысяч долларов. Сейчас Фонду Чорновила нужно двадцать тысяч долларов. Для нас это большие деньги!

Не бывает, что кто-то приходит в фонд и просто дает деньги?

Бывает, но это мизер. Мы ведь должны были приобрести ксерокс, постоянно покупать бумагу.

А чем сейчас еще занимается фонд?

Мы раздаем напечатанные книжки в библиотеки, школы. Есть ведь школы имени Вячеслава Максимовича. А потом остаемся без ничего. Иногда, очень редко, ученикам школ имени Чорновила даем стипендии, но они очень маленькие. Бывает, в фонд пишут, звонят, говорят, что у кого-то больной ребенок или еще что-то, просят помощи. Мы и тут стараемся, но не все понимают, что мы издаем книги.

На недавнем Всеукраинском форуме интеллигенции со сцены оперного театра Президент Виктор Ющенко вспомнил слова Чорновила...

Да, я была очень приятно удивлена. Вспомнилось, что был в жизни Вячеслава Максимовича такой период, когда на президентских выборах от получил очень большой процент поддержки. Но тогда не сложилось. Хотя и выборы в то время проходили иначе (смеется). Тогда Чорновил сказал: «Украина начинается с тебя». То же повторил Виктор Андреевич.

Посмотрите только, какие у него крылатые выражения: «Дай Боже, нам любити Україну понад усе сьогодні, маючи, щоб не прийшлось гірко любити, втративши» или «Треба мати на українській землі державу українського народу». И еще: «Нам потрібні сьогодні реформи, а не революції, сила закону, а не закон сили, добробут народу, а не всенародні злидні, суспільна злагода, а не ворожнеча, демократія, а не диктатура».

А вам не кажется, что со сцены высокие слова вспоминать можно, а в дальнейшем выполнять обещание о раскрытии дела Чорновила трудно? Насколько я понимаю, все обращения к нашему Президенту о том, чтобы хоть как-то продвигалось расследование трагической гибели, пока безрезультатны?

И не только к действующему Президенту, но и к его предшественнику. Но Виктор Андреевич пока не раскрыл даже дело о своем отравлении. Вот я и не знаю, почему дело Чорновила не продвигается. Мы обращаемся постоянно, часто и настойчиво. К сожалению, пока ни одно резонансное дело в Украине не раскрыто. Но в том, что это было убийство, я лично нисколько не сомневаюсь. Ситуация тогда была сложная, напряженная. Возможно, кто-то этим и воспользовался. Все было странно: поездка, разворот КамАЗа... Поэтому нам нужны конкретные выводы, и конкретные виновники.

Как-то господин Николай Степаненко, глава комиссии Народного руха Украины по расследованию гибели Вячеслава Чорновила, сказал, что, возможно, пока не время...

Да... я же говорю, почему-то не раскрываются эти дела. Например, дело заместителя Вячеслава Максимовича. Я ведь могу сказать, что Чорновил был очень талантливым человеком, избранным Богом. Он сегодня мог быть ученым (обстоятельно исследовал Гринченко), известным поэтом (писал очень красивые стихи)... Но он выбрал правду и честность. Прошел тюрьмы, голод, издевательства. Он никогда не думал о каких-то государственных повышениях, а только лишь об Украине. Это был гениальный человек, умный, преданный.

И в наше время таких людей очень мало.

Мало.

Почему?

Не знаю. Я тоже задаюсь такими вопросами. Объясняют нам по-разному. Возможно, сейчас время какого-то материального обогащения, время предательств и наживы. К тому же Украина очень долгое время не имела своего государства, украинцев очень долго не воспитывали в духе патриотизма. На нашем пути были страшные испытания: голодомор, аресты, тюрьмы, преследования, колхозы. К счастью, эти времена прошли. И, возможно, поэтому украинцы такие.

Не думаете ли вы, что если бы мое поколение, кому теперь 25-30 лет, перенести в те времена, все равно таких, как Чорновил было бы очень и очень мало?

Вы были бы другие. Ваше поколение может высказаться. Сейчас можно даже говорить по-русски, а быть украинцем. Тогда многие молчали. А Вячеслав Максимович еще в юности стал думать о независимой Украине. Высказывал свое мнение, выступал публично. Но он всегда старался придерживаться Конституции, законов. Тогда было написано одно, а делалось – совсем другое. Хотя была Конституция, можно было повернуть так, что она неправильно использовалась, но он так не делал. И уже этим вызывал к себе подозрение.

А что же Чорновила подтолкнуло к борьбе?

Не знаю, почему он стал таким. По-видимому, родился. Он был умен, много читал, много знал, анализировал. Когда-то нас всех называли «выводком Антоненко-Давидовича». Вячеслав Максимович должен был добиться высокой карьеры. Он от природы постоянно искал правду. Говорил: это не честно, это не так, там написано так, а в действительности иначе. И в результате он выиграл, потому что правда победила.

Как вы думаете, какими глазами он бы посмотрел на день сегодняшний?

Сегодня - это уже политика (сказала Атена Васильевна совсем тихо). Вероятно, верил бы, что все будет в порядке. И я верю! Когда-то, если кто-то показывал трезуб детям - закрывались, нагибались, рисовали его в доме при закрытых окнах. И если кто-то узнавал, что в семье были украинские патриоты, в доме везде появлялись подслушки. А теперь времена изменились – прятаться не нужно, флаг есть, трезуб есть. Мне ведь когда-то казалось, что до этого еще очень далеко, ан нет. Важно, когда люди меняют свою ментальность, свое отношение к чему-то... Но это уже вопрос к Вячеславу Максимовичу, он бы вам ответил, потому что это был политик от Бога.

Вам не страшно было жить в той стране?

Страшно. Но мы иначе жить не могли. Были подслушки, подсматривания, машины все время стояли у дома. Когда Вячеслав Максимович вернулся из ссылки, то за всеми нами все время следили. И если кто-то приезжал из-за границы – журналисты или какие-то знакомые, все все знали. Помню, к нам как-то приехала знакомая молодая девушка из Германии. Я ей подарила обычную гитару. Так когда она уезжала домой, эту гитару разбили, чтобы посмотреть, что там внутри. Все время что-то искали. Ужасные времена были. Но хорошо, что сегодня этим кто-то интересуется. Мы всегда должны надеяться. Поэтому лично я настроена оптимистично. Лучшие времена придут. Они должны прийти. Посмотрите, как это было в других странах. Мы ведь долгое время не были государством, все время возникали какие-то политические споры. И может, в этом наша трагедия.

Может, трагедия в том, что мы по самые уши в этой политике?

Главное, что народ может и умеет высказаться. А советская система – это была страшная система. Но мне трудно говорить об этом – я не политолог, я считаю себя поэтом.

«Хорошо, что я имела право молчать, а не писать стихи о Сталине»

Вам никогда не хотелось уехать из Украины?

Нам? Нет! Вячеслав сказал, чтобы всем объявили, чтобы нам такое даже не предлагали. Он хотел жить только в Украине. Хотя когда-то была очень сложная ситуация. Когда-то в селах люди не имели ни паспортов, ни права на выезд... То была одна большая зона. И я думаю, сегодня на таком разрушенном поле как-то сложно очень скоро вырастить что-то хорошее. Но как бы там ни было, а нужно помнить: «Украина начинается с себя». Повторяю: сегодняшняя ситуация может кого-то и разочаровать, но не меня. Не может не хотеться что-то делать для Украины. Вот был Майдан – зов души, тогда происходило что-то неимоверное. В моей последней книге «Лезо моєї стежки» есть такое стихотворение – «Майдан кличе» (Господа Пашко перебирает тоненькие книжки):

… І я біжу, як дівча,

Бо сповнюються мрії –

Я повна нового життя,

Як жінка, що при надії,

Бо родиться світ новий

І я за нього в одвіті,

Це повеління святе

У Божому заповіті.

І на сторожі стою

Жовтогарячого дива,

Що спрагу гасить мою,

Як чиста весняна злива.

Было ведь такое, правда. Тогда же почему-то люди поверили? И у меня родилось такое стихотворение. Правда, я сейчас очень редко пишу.

Я родилась в семье учителей. В те времена у советской власти был такой стиль работы: учителя должны были идти под церкви, искать детей, которые ходят туда, доносить на них, искать доносчиков. Тогда нужно было писать только о Сталине. И находились такие люди! Мои родители не ходили, а младшие учителя должны были это делать. А я все это видела, это было как-то дико. Я не понимала, как хороший поэт может писать хорошие стихи, а потом вдруг начинать писать о партии. И все ради того, чтобы получить хорошее высшее образование. Я так не смогла и пожертвовала им, пошла на технический факультет. Теперь сама удивляюсь, что у ребенка была такая установка. Я не любила математику, я читала книги, писала... Но я не хотела становиться учителем и делать все это. Я была преисполнена тем, что Украина должна быть Украиной. Знала, какой у нас умный народ, какие богатые княжеские земли... Обо всем этом я читала – у моего отца была большая библиотека, которую он, конечно, тщательно прятал. Поэтому я не пошла на филологический факультет университета, это была для меня большая трагедия. Потом поняла, что многое в жизни человека зависит от него самого. Значит, я пошла своим путем. Но были еще другие поэты – они «любили» Сталина, говорили, что голодомора не было. Но я не могла говорить одно, а делать – другое. Хорошо, что имела право молчать, а не писать стихи о Сталине.

Сначала мои стихи были о борьбе, о повстанцах. Были такие поэзии, которыми была пронизана вся та атмосфера, в которой я тогда жила. Но многие из них уничтожили при обысках.

Кто первым оценил стихи?

Не помню... Папа читал... Позже Вячеслав Максимович оценил их высоко. Потом мои книги выходили и в Америке (госпожа Пашко раскрывает одну из них и показывает черно-белые фото: «Алла Горская – выдающаяся художница, известный деятель правозащитного движения 60-х годов, это сестра Вячеслава - Валентина, это моя дочь, это родители, это я во Львове... это Надежда Светличная, Михайлина Коцюбинская...» Потом снова читает стихи, написанные ко дню перезахоронения Василя Стуса, в день Чернобыльской катастрофы).

Кроме поэзии, вы еще создали Союз украинок...

Я создала Союз украинок, потому что хотела что-то делать. Вообще, эта организация была создана давно, еще в 30-х годах прошлого века. Это была просветительская женская организация. Мы же создавали эту организацию тогда, когда еще не было независимой Украины. Независимость Украины мы встретили на своем съезде в Черновцах. Помню, как мы шли по улицам и пели, а потом остановились у памятника Шевченко и запели гимн. А тогда такого петь нельзя было. Говорили всем: снимите шапки, встаньте и пойте – это ведь наш гимн. Я рада, что мне все-таки удалось создать такую организацию. Сначала в нее входило несколько женщин, потом больше, и в каждой области были Союзы. Я активно ездила в регионы, а после нас стали появляться всевозможные женские организации.

А почему вы ушли из Союза?

В организации есть устав. Председатель избирается на два года. Меня переизбирали несколько раз – я возглавляла Союз украинок десять лет, это требовало много труда, сил, времени. Тогда почти совсем не писала стихов. Но чувствовался такой подъем! Особенно вначале было ощущение праздника, традиций. У нас была связь с Америкой, с другими странами, много хороших дел делалось. С помощью нашего Союза больницы получали оборудование. Это теперь женские организации как-то поутихли, потому что ситуация для них безнадежная.

«Вячеслав Максимович – человек моей жизни»

Чувствовали ли вы когда-нибудь, что встретите такую сильную личность, как Вячеслав Максимович?

Не знаю, чувствовала ли я, но встретила. Я до того о нем много слышала, читала его труды. И он заметил меня, а я его. И за ним я пошла бы всюду!

Какое впечатление он произвел, когда вы увидели его впервые?

Умный, интересный, настойчивый, несокрушимый, честный и очень солнечный! Когда он улыбался, у него все лицо улыбалось. Это был человек моей жизни.

Но ведь на время встречи у обоих были семьи...

Так случается у людей. Бывает…

Вы были знакомы с его женой?

Да. Точнее общались. Тарас, сын Вячеслава, потом к нам приходил. Но об этом говорить не очень хочется. Помните, как Маруся Чурай Лины Костенко говорила: «Дiвчаточка, дівчатонька, дівчата! Цю не співайте, я іще жива».

Мне говорили, что в ссылке вы, частенько разговаривая о будничном, переписывались на небольших листочках, которые потом сжигали…

Было и такое. Сожжешь бумажку, и доказательств как не бывало. К тому же в ссылке он официально жил без милицейского надзора. Другое дело – тайный надзор. Я знала, что во всех комнатах были прослушки, и никто не знал, где они, хотя кое-кто находил. Все знали, как мужчина спит с женщиной, что делает, что говорит, кто приезжает. И телефоны прослушивались. У нас вообще дома он был отключен. А когда Чорновил вышел из тюрьмы, то дом, в котором мы жили, был окружен машинами. Поэтому когда нам нужно было что-то важное сказать – мы писали и сжигали бумажки. Вам, наверное, трудно понять все эти вещи. При обысках у нас отбирали все, что им не нравилось.

Часто были обыски?

Во время арестов было и три обыска. Но мы находили возможность все спрятать.

Но были и такие вещи, которые он постоянно держал в голове, и записывать их не нужно было?

Он много всего держал в голове. Но с другой стороны – он должен был писать. Столько запомнить нереально. Он писал подпольно, чтобы никто не видел. А если увидели – сжигал, чтобы не отобрали. Потом все это передавали в Америку. До арестов писал от руки, а потом все это печаталось на машинке.

Печатную машинку тоже прятал? Кому-то можно было ее держать, а против него это был компромат.

Он прятал ее у людей. Часто не сам печатал. Машинка переносилась от одних людей к другим, третьи – печатали. Иногда люди даже не догадывались, что они помогали и кому. Как-то был обыск у одной женщины, которая только что родила, так женщина бросила печатную машинку в грязные пеленки, и ее никто не увидел. Да все сознательные люди были. Передавали и записки – скручивали бумажки папиросками и так передавали друг другу.

Вячеслав Максимович много работал?

Да. Например, он всегда писал редакторскую колонку в газете «Час». И никогда у него не было времени долго писать эти колонки. Всегда ездил к людям, поэтому часто вставал в пять утра, и к восьми у него уже была написана колонка. Я только утром вставала и тихонько подсовывала ему кофе. Это был чрезвычайно талантливый человек. И я так говорю, не потому, что он мой муж, а потому что он Чорновил. И он еще много мог бы сделать для Украины. Люди к нему шли. Люди ему верили. А теперь его нет.

Страшнее всего, что я это видела. Мне показали мертвого Вячеслава. Разбитого. И мне теперь это снится по ночам. Я откуда-то знала, что такое может случиться. Потому что тогда была такая страшная ситуация. Я ему говорила: «Как бы с тобой ничего не случилось, как бы тебя не нашли где-то...» «Не посмеют», – отвечал он. Но было время, когда некоторые люди не хотели, чтобы Чорновил был главой Руха. Как-то он пришел на работу, а его не пустили в кабинет. Из того Руха с ним ушла большая часть. Позже они нашли офис на улице Институтской. Потом туда пришли и те, кто его до этого выгонял. В частности, Владимир Черняк, который говорил: «Если Чорновил - это флаг, то переступим через флаг и идем дальше». Но я хочу сказать, что тому, кто переступит флаг, дальше дороги нет.

После убийства нас с Тарасом пустили к нему. Можно было отказаться, но я не могла иначе. Разбитая машина... Это было ужасно! Потом мне отдали его одежду с кровью и песком. Я хотела отстирать, но так легко, чтобы было видно. Но когда я положила одежду в ванну и окунула руки в воду, то вся вода стала красной, и руки по локти.

Позже на месте страшной аварии мы с Тарасом и сестрой Валентиной засевали поле пшеницей, которая была в том КамАЗе, о который ударилась машина Вячеслава Максимовича. Мы по зернышку собирали ее. А когда выросли колосочки, мы их собрали и развезли по всей Украине.

Семья хочет, чтобы на государственном уровне было сказано, что это было убийство, а заказчиков наказали. И я знаю, чувствую, что его убили. Мученик он, страдалец за идею, убеждения.