Всеволод Нестайко: "Бог дал мне юмор, и я держусь за этот юмор..."

"Тореадори з Васюківки" Всеволода Нестайко для многих была и есть одной из самых любимых книжек детства. Да и, по-видимому, не только детства.

Достаточно лишь вспомнить корову Контрибуцию, которая должна была "сыграть" для новоявленных "Хосе" роль свирепого быка в корриде на сельском выгоне, чтобы настроение неизбежно улучшилось.

"Тореадори" и Нестайко – фактически синонимы, но ошибкой было бы считать писателя, так сказать, автором одного произведения. Всеволод Зиновиевич за свои 79 лет написал более тридцати книг о приключениях сказочных персонажей и школьников наподобие Явы Реня и Павлуши Завгороднего – едва ли не самых известных героев Нестайко. Кстати, "Тореадори" в 1979 году были включены в Особый почетный список Ганса-Кристиана Андерсена наиболее выдающихся произведений мировой детской литературы. А в прошлом году, в рамках Форума издателей во Львове, эту книгу внесли в список "Книги независимого 15-летия, повлиявшие на украинский мир" в номинации "Детский праздник"...

Кстати, стране Солнечных зайчиков, о которой Нестайко написал целую трилогию, в этом году исполняется 50 лет: первая книжка – "В стране Солнечных зайчиков" – вышла в 1959 году в издательстве "Веселка".

В настоящее время писатель продолжает писать свою не менее известную сказочную повесть "Незвичайні пригоди в лісовій школі" с не менее знаменитыми героями зайчиком Косей Вуханем и Колькой Колючкой и готовит к печати продолжение этой повести.

Сегодня Всеволоду Зиновиевичу исполняется 79 лет.

"Главред" искренне поздравляет любимого писателя и желает ему здоровья и жизненных сил написать то, что он вынашивает в голове и в сердце. Разговор с Нестайко в канун его дня рождения начался необычно: Всеволод Зиновиевич заинтересовался названием нашего издания ("А что оно означает, "главред" этот?"). И заметив, что слово веселое и несколько "приключенческое", рассказал о своей причастности и отношении к журналистике...



...Я очень люблю журналистов и вообще редакционных работников. Потому что я не только писатель, но и с 1958 года еще и член Союза журналистов. Тогда меня одновременно приняли и в Союз писателей, и в Союз журналистов...

За "Барвінок"?

И за "Барвінок", и за "Дніпро" – я работал в этих журналах... Бывало, и статьи публицистические писал, и рецензии в "Літературну Україну"... Так что я журналист со стажем! И я же тридцать лет проработал в издательстве – сперва оно называлась "Молодь", потом отпочковалось и стало "Дитвидавом", а после его назвали "Веселкою"...

Вот говорят, что "Тореадори з Васюківки" – это книга, которую прочитать нужно обязательно и можно перечитывать на протяжении всей жизни. Для многих эта ваша книга – толчок для изучения украинского языка. Еще для кого-то – психотерапия: это касается взрослых людей, которые в детстве читали ваших "Тореадорів"... Вот такой вот феномен...

Знаю, мне много пишут об этом в письмах, и мне очень приятно, что так говорят... "Тореадори з Васюківки" включены, как вы знаете, в Почетный список Ганса-Кристиана Андерсена произведений детской литературы в мире.

А вообще у "Тореадорів" длинная история – так сказать, почти пятьдесят лет уже живут мои герои... А родились Ява и Павлуша в 62-м, а может и в 61-м: я тогда ездил на охоту на Полтавщину, на Удай, и к нам прибился мальчик, который звался Ява Рень. Он мне и рассказал о своем деде, который завязывал себе онучей глаз, чтобы хорошо целиться: правый глаз без левого не прищуривался...

А первый рассказ о приключениях Явы и Павлуши был напечатан в 63-м в моей книжке "КосмоНатка" и называлось "Пригоди в кукурудзі": эту историю о двух ребятах, которые потерялись на кукурузном поле и выбрались оттуда только когда в селе на столбе заговорило радио, рассказал мне мой друг, художник Василий Евдокименко. Ему я и посвятил этот рассказ, с которого начались "Тореадори"...

Вот у Явы Реня из "Тореадорів" был прототип. А у других – у Павлуши, у деда Вараввы, у бахчевника деда Салимона, у семьи Кнышей, о которой ваши герои говорят, что "наши люди торт ложкой не едят"?.. Как "родилась" та Васюкивка, Гарбузяны? Они существуют на самом деле?

Солнышко, я многое допридумывал, конечно, ни Васюкивки, ни Гарбузян в реальности не было!.. А что касается деда Вараввы, то это же родной дед Явы Реня!.. Он с нами охотился даже!..

Вся эта история – это комбинация из того, что я видел в жизни и что мне случалось переживать... Ну и фантазия, конечно! Все это придумывалось благодаря моим предкам, которые мне передали такой дар...

А почему лейтенант в "Тореадорах" – тот, который спасал Васюкивку от наводнения и за которого вышла замуж любимая учительница Явы и Павлуши Галина Сидоровна, у вас Пайчадзе? Почему грузин?

Почему грузин? Ну, потому что так исторически сложилось... Вообще, я Грузию уважаю и люблю. Меня издавали в Грузии трижды!.. И даже на грузинском языке шла моя пьеса... А, нет, это на армянском, простите...

А у вас есть друзья-грузины? Просто в последнее время сложились такие особые отношения между Грузией и Украиной – и благодаря президентам, и после грузино-абхазского конфликта летом...

Ну, так у меня не получилось, чтобы какой-то грузин стал моим близким личным другом... Просто у меня очень хорошее отношение к Грузии!.. Я люблю грузинский народ – он вольнолюбив, и смел, и честен... И хороших грузин очень люблю! И в этом Пайчадзе просто хотел отразить такое к ним мое отношение...

Я вот заметила, что у пионера Игоря из "Тореодорів" в транзисторе, который он собрал сам, играет джаз, а в то время это была "враждебная" музыка... Это вы специально? Вы так джаз любите?

А это Малкович уже!.. Это была его идея – дать тому Игорю транзистор с джазом... Потому что у меня были пионерские песни – "Взвейтесь кострами, синие ночи..." И я согласился с Малковичем... Мои отношения с джазом не очень тесные, хотя напевный, не такой лающий, как вот сейчас, джаз – ну, такой, как у Утесова, я, конечно, люблю...

Да и вообще музыку люблю... Мои герои, как вы заметили, много поют – и народные песни, и песни из кинофильмов, и просто те, которые слышали по радио... Помните, как Ява и Павлуша пели арию Хосе из оперы "Кармен"? Это ж они по радио наслушались и задумали стать тореадорами... Выходит, именно музыка их к этой идее подтолкнула...

"Шпионские" Кныши ели торт ложками, Ява и Павлуша могли проесть трешку (немалую сумму по тем временам!) на мороженое, в стране Ластовинии жители выращивали конфетные деревья... А вы любите сладости?

Конечно! Сладкое любят все детские писатели – все как один! Ведь что было бы, если б они любили только горькую, рюмку? Ну, иногда, мы, писатели, и выпиваем, и не все писатели любят сладкое... А я как раз к сладкому отношусь с нежностью!.. Люблю шоколадки, печенье хорошее... Моя жена печет отличный пирог яблочный – я его очень люблю...

Вы говорили о предках, которые каким-то образом повлияли на ваш стиль и ваше отношение к жизни...

Мой дед по линии мамы – Довганюк Иван Семенович – жил в Проскурове (название Хмельницкого до 1954 года. – Ред.) и строил дома: был, так сказать, прорабом, организовывал строителей, но и сам все умел делать... Строители строили дома, он их продавал – короче говоря, был таким предпринимателем... Господа его приглашали играть в преферанс – научили и приглашали... Очень был славный и очень остроумный тот мой дедушка...

Вы как-то рассказывали, что козацкого рода, и фамилия Нестайко – козацкая...

Козацкого! Конечно, козацкого! Дело в том, что когда Екатерина разогнала Сечь в 1775 году, один из казаков – была легенда, что он был козацким сотником – не поехал за Дунай, а осел в Бучаче, на Тернопольщине, и женился то ли на армянке, то ли на полуармянке. Он и стал основателем нашего рода, в котором было много священников и вообще много интересных людей... А потом, как видите, появился и Всеволод Нестайко... Кстати, мой дедушка, который жил в Бучаче, был греко-католическим деканом и руководил целым приходом. Он умер в 36-м, не дожил до тех времен, когда начались гонения на церковь...

А расскажите об отце: говорят, он был бойцом армии Украинских сечевых стрельцов...

Да, папа был сечевым стрельцом... Они с мамой поженились, искали работу и приехали в Бердичев на знаменитый сахарный завод – папа работал там... А до того был в войске, попал в плен, бежал... Биография у него была очень непростой: учился сперва в духовной семинарии, был студентом одной из академий в Вене... Но ничего так и не закончил... Ну, он был такой...

Немножко Ява Рень?..

(Смеется.) . Шустрый, да... А потом кто-то донес, что он сечевой стрелец... Это 30-е годы были, "скрипниковщина", начались преследования – всех подбирали, и его подобрали... Так и погиб мой отец, в 33-м, и пропал... И остался я, конечно, сиротой: три годика мне было... А затем, когда в Бердичеве стало очень голодно и трудно, мы с мамой и сестренкой переехали в Киев, к сестре мамы Вере Сулименко. Жили на улице Жилянской в квартире у родственников...

Вам никогда не хотелось написать о тех временах – о своем отце, о деде-священнике, о том времени и драматических судьбах людей, которых вы знали?

Ой, не хочется мне об этом писать и об этом вспоминать... Я не люблю грустить! Бог мне дал юмор, и я держусь за этот юмор, держусь за доброту и милосердие, которые унаследовал от своей священнической семьи. Вот с таким "ансамблем" и живу на свете...

Вы фактически прожили жизнь в Киеве, а столько написали о селе и сельских детях – о Васюкивке, Гарбузянах...

Брат мамы Александр Иванович Довганюк был бухгалтером МТС в Станиславчике, на Житомирщине. И я туда часто ездил летом, дружил с сельскими ребятами, видел их жизнь... Конечно, все это в душу мне западало, вот и придумалась потом и Васюкивка... Но я и о городе много писал – о Киеве и о всяких вымышленных местах и странах – Дивограде, Рудограде, о Стране солнечных и лунных зайчиков...

А как вы начали писать?

Ну, у меня же мама была учительницей! Русского языка и литературы. Почему русского? Потому что учительствовать она начала в 1913 году, по окончании восьмого класса гимназии, что давало право на учительствование в младших классах... Тогда же украинской школы не было, вы же понимаете...

Ну, дома же вы по-украински говорили?

Позже говорили уже по-украински, но поскольку мама преподавала русский, то и материнский мой язык был русским. Но когда пришло время идти в школу, мама отдала меня в украинскую школу и сказала: "Ты должен знать язык своего отца"...

У вас, кроме Явы и Павлуши, судя по всему, есть еще одна любимая пара – Колько Колючка и Кося Вухань, ученики лесной школы...

О, Кося Вухань!.. Это очень дорогой мне зайчик! И его друг, ежик Колько Колючка. Они друзья, как Ява Рень и Павлуша Завгородний...

Вообще, я считаю, что детская дружба – это счастье. Если это верная дружба, она сохраняется на всю жизнь...

А у вас был такой друг с детства?

Ну, во-первых, у меня был двоюродный брат – Толя Сулименко. Он был театральным критиком, журналистом и пьесы писал... Во-вторых, был Рудольф Борецкий, мы с ним в школе учились: он сейчас заслуженный профессор Московского университета, журналист и писатель. В школе же я подружился с Гогой Малаковым (известный киевский художник, иллюстратор "Декамерона" Георгий Малаков. – Ред.): он сидел сзади и, помню, рисовал рисунки о приключениях Акулкина – эдакого Василия Теркина... Он о нем целую историю рисовал, и я, конечно, постоянно сидел в классе задом наперед...

Вообще, много друзей было... Богдан Чайковский (переводчик, директор издательства "Молодь". – Ред.), друг молодости, который затянул меня в Театр Леси Украинки, где мы были статистами... Дмитрий Тхаржевский, который стал академиком педагогических наук, – нет его, к сожалению, уже... Сева Житкевич – конструктор, инженер-подводник...

Ну и очень близким моим другом был Толя Базилевич (народный художник, иллюстратор "Энеиды" Котляревского. – Ред.)... Помню, как-то мы "чаркувалися" – а он тогда работал над "Энеидой" – и он разрисовал наши зеркала и окна... Жена пришла и ахнула, но такие красивые были эти рисунки, что я выпросил, чтобы они хотя бы переночевали, и смыли их уже на утро...

Ваши герои – заядлые рыбаки и охотники. Как взяли в руки ружье вы? Потому что я не представляю, что вы можете выстрелить в птичку или какую-то зверушку...

Это вы правильно себе не представляете... Я действительно был охотником, потому что все писатели тогда охотились, и я ездил с ними... И вот как-то на охоте подстрелил я утку, и она упала к моим ногам. И смотрела на меня такими глазами, что я, честно вам скажу, после того зарекся охотиться... Но тогда я должен был ее добить – таков закон: подранок уже не выживет, ничего не поделаешь уже... И я грех на душу взял, добил... Но после того разбил ружье...

А с Остапом Вишней вы где познакомились? На охоте?

О-о-о, это долго рассказывать! Остап Вишня, то есть Павел Михайлович Губенко, был первым настоящим писателем, которого я увидел в своей жизни. Шел 44-й год, он только вернулся из ссылки – десять лет по лагерям! И выступал в нашей школе, читал свою знаменитую "Зенитку" – про деда Свирида с его "зениткой", вилами-тройчатами. Сидели мы все в пальто, потому что было холодно, аж пар шел изо рта, но хохотали!.. И не знал я тогда, что судьба меня еще сведет с Павлом Михайловичем, и сам я тоже буду писать...

Где-то в 50-м я начал работать в журнале "Барвінок" литературным редактором украинского издания, а русским литредактором оказалась приемная дочь Павла Михайловича, Маша Евтушенко. Вот она и убедила его писать что-то для детей и привела в "Барвінок". И он начал писать, а я имел, с одной стороны, счастье, а с другой, так сказать, экзамен, испытание – редактировать его детские рассказы. Потом те рассказики вышли книжечкой "Остап Вишня – детям". Я редактировал его очень нежно – так сказать, менял "доки" на "поки"... Поймите, ну, как я еще мог редактировать Павла Михайловича? Помню, почитал он ту мою работу и сказал: "Прекрасное редактирование!" Конечно, это была шутка, так как нечего было там менять в действительности...

Как-то так складывается, что люди с тяжелой, даже трагической, судьбой, как вот у Остапа Вишни, становятся юмористами, и вообще прячут пережитое в себе...

Это народное чувство юмора, заложенное и запрограммированное в нашем народе. Это глубинное чувство юмора – чувство, которым славится наша нация украинская и которое спасает от всех неприятностей и бед. То же и сейчас: вы думаете, когда выступают наши депутаты, люди не смеются, слушая, что они говорят?..

А вы слушаете это?

Слушаю, конечно! И смех разбирает, и грусть, что они, простите, такие малограмотные... Но я о политике не хочу говорить – я не политик, я писатель детский...

При советской власти нужно было уметь вписываться в определенные идеологические рамки и прислушиваться к пожеланиям, как и что писать. Вы чувствовали этот идеологический пресс на себе?

Знаете, сегодня я вспоминаю то время... Считаю, что в целом писательская атмосфера тогда была неплохой... Хотя, конечно, всякое было: и зависть, и бесчеловечность, и преследование – всякое...

С другой стороны, помню, как мне объяснили, почему не могут выпустить на экран фильм, снятый на Харьковской студии Константином Зеликиным по "Тореадорам"... Потому что, дескать, мои пионеры Ява и Павлуша недостаточно "пионерские" и вообще нетипичные для советской страны дети – и одежда у них испачканная, и дисциплину срывают, и вообще недостаточно они положительные...

Ну, в конечном итоге многие писали в стол или так, как Олесь Гончар издал свой "Собор" – издал, зная, что его наверняка потом запретят... У вас были моменты самоцензуры?

Солнышко, без самоцензуры трудно было тогда прожить и что-то издать, это правда.

А с Олесем Гончаром, помню, мы в один день вышли из Коммунистической партии – когда на нынешнем Майдане Независимости, а тогда на площади Октябрьской революции, голодали студенты: это был октябрь 1990-го, и они требовали отставки Виталия Масола. Среди тех студентов была и внучка Олеся Терентиевича... И вот мы, украинские детские писатели, тоже выступили против Масола – об этом еще в украинской "Літературній газеті" было напечатано. Это было, наверное, единственное коллективное письмо, которое я подписал в своей жизни, потому что я никогда подобных писем не подписывал...

Сейчас вы написали бы что-то по-другому?

Ну, как по-другому... Нет, наверное... Но, должен вам сказать, что Иван Малкович меня убедил немного осовременить "Тореадорів", и я сделал новую редакцию, там появилось где-то с десяток новых эпизодов. Правда, пионеров я не стал менять на скаутов – они так и остались пионерами. Но вот окончание "Тореадорів" я все-таки изменил. Первое было героическим – там и Анка-пулеметчица, и Чапаев... А потом я подумал-подумал, что грех, так сказать, заканчивать "Тореадорів" патетикой такой... И написал юмористическое окончание: все мои герои там хохочут – и Павлуша, и Анка, и Ява... Так смехом я и закончил...

У вас не возникало желания написать веселую "взрослую" книгу? Например, о каком-то украинском Швейке? Вы же, кажется, диплом по Гашеку писали...

О-о-о, помню как сейчас – Osudy dobrego vojaka Svejka za Svetove valky... Я же писал на чешском языке тогда... Но чтобы книгу взрослую... Не знаю, сейчас мне уже трудно было бы что-то такое писать... Я весь в этих своих Косях Вуханях и Кольках Колючках, продолжаю писать об их приключениях в лесной школе... Вот Малкович что-то обещал и издать...

А как он вам придумался, этот Кося Вухань? Ну, то, что вы любите животных, понятно...

Да люблю... У меня собачка была, спаниель – Дюк... Нет уже его... Пятнадцать лет прожил и в день своего рождения, 20 мая, умер... А как придумался Кося, Колько, Хрюша Кабанюк, остальные? И сам не знаю... Это же сказка...

Хотя у меня моя лесная школа – это прообраз современной школы. И все эти учителя – и Пантера Ягуаровна, классная руководительница, и Мамонт Африканович, и Бегемот Гиппопотамович, и Бурмило Михайлович Медведь – учитель медвежьего языка... Мне кажется, каждый может узнать в них своих учителей... А в Кольке и Косе дети, соответственно, видят себя...

А почему вас именно школа так притягивает?

Ну, у меня, как и у Антона Павловича Чехова, в детстве почти не было детства... Школьное детство мое закончилось в четвертом классе – потом была оккупация, и учились мы, можно сказать, подпольно: моя мама пыталась, чтобы мы хотя бы то, что знали, не забыли... Пятый класс я перескочил, сразу пошел в шестой – наша школа была во дворе между Гоголевской и Тургеневской... Перескочил через девятый, закончил десятый класс в вечерней школе рабочей молодежи на Соломенке... И несмотря на свою, так сказать, легкомысленность, таки получил серебряную медаль – у меня по физике была четверка...

Можете вспомнить какое-то школьное приключение? Вы были вежливым или, как Ява и Павлуша, выпускали на уроке "пугутькала" (филина)?

О, я был не очень дисциплинированным, но конкретно какое-то приключение не вспомню сейчас... А пугутькало... Куда уж мне пугутькало! Это ж была городская школа, где бы мы его взяли?..

Вам никогда не хотелось быть учителем?

Не думал быть учителем... Хотя, считаю, что каждый детский писатель – по-своему учитель! Если он пишет, он и учительствует, потому что он пытается привить детям какую-то хорошую черту, какую-то совесть пробудить... Это все, так сказать, учительское дело...

Какая книжка в детстве была для вас важной? Я знаю, что вы Марка Твена любите...

Да!.. Да-да-да! Я даже слышал, что кто-то по радио назвал меня украинским Марком Твеном... Это меня очень порадовало, потому что я люблю Марка Твена с детства и считаю, что это основоположник мировой литературы для детей и подростков... У меня есть портрет Марка Твена работы Базилевича с надписью мне: "На память об общем любимом писателе"...

"Лісову пісню" Леси Украинки очень любил – каждый раз, когда читал, то аж!.. Ну и, конечно, любил то, что и все дети в то время: и Сеттона-Томпсона, и Жюля Верна, и Майна Рида, и Фенимора Купера... А из украинских писателей – Коцюбинского очень любил, Шевченко наизусть многое знал... И еще – замечательных Николая Трублаини, Александра Копыленко, Владимира Владко... Ну, и один из самых любимых моих писателей – Антон Павлович Чехов...

Ваши герои говорят, что верят "в космос, в телевизор, в глобулус" – в науку, короче говоря, в отличие от "необразованных баб", которые верят в ведьм, водяных и привидений... А если бы такой вопрос задали вам – во что вы верите? – что бы вы ответили?

Я верю в добро... Верю в человеческое достоинство... Верю в то, что все-таки в душе каждого существует Господь Бог, и у каждого он свой... Верю в единого Господа... И он не столько на иконах и в церквях, сколько в душах человеческих. Понимаете, у каждого, если он честный, порядочный, добрый и отзывчивый, то у каждого, так сказать, свой Господь...

Если вы заметили ошибку, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Новости партнеров

Последние новости

Продолжая просматривать glavred.info, вы подтверждаете, что ознакомились с Правилами пользования сайтом, и соглашаетесь c Политикой конфиденциальности
Принять