Чернобыльские аргументы Лины Костенко

В эти выходные часто вспоминали о Чернобыльской трагедии 1986 года. Писали о судьбе зоны, о необходимости раскрыть правду о катастрофе, о брошенных селах.

Да о многом еще говорили! Все мы привыкли, что это повторяется каждый год в канун 26 апреля. Но как только апрель проходит, почти все забывают об аварии на ЧАЭС и продолжают жить своей привычной жизнью. И это несмотря на то, что мы с каждым годом хоть и отдаляемся от тех событий, они все равно нас догоняют и напоминают о себе.
Но есть люди, для которых Чернобыль – это не прошлое, а настоящее. В частности, проблемой спасения исторических, духовных ценностей загубленного края занимается специальный научный центр при МЧС Украины. Уже который год подряд они организуют историко-культурологические экспедиции в зону. Почти за двадцать лет ученые собрали тысячи уникальных экспонатов. Но показывать их некому. Вернее, интерес к чернобыльской теме есть, а музея нет. Место для него никто из чиновников найти не может. Научный центр воюет за земельный участок то с городской властью, то с МВД. Ростислав Омеляшко, директор Государственного научного центра защиты культурного наследия от техногенной катастрофы МЧС Украины сетует, что настоящих меценатов, как Терещенко или Ханенко, в Украине уже нет. Обо всем этом знает известная украинская писательница Лина Костенко. Она уже почти двадцать лет ездит с экспедициями в брошенные села и спасает сокровища "украинской Атлантиды". В канун печальной даты энтузиасты собрали пресс-конференцию, чтобы вновь рассказать о своей проблеме. На нее пришла и Лина Васильевна. Она говорила о Чернобыле долго, но чрезвычайно интересно. "Главред" просит прощения, что взял материал не из эксклюзивного интервью Лины Костенко (хотя на него очень надеется), а из упомянутой пресс-конференции. Поэтесса говорила так метко и убедительно, что мы решили передать прямую речь. Надеемся, что там, во властных кабинетах, ее поймут и помогут. И сколько бы депутаты ни говорили, что в стране творится большая политика, а на культуру ни денег, ни времени нет, Лина Костенко уверена, что когда-нибудь времена изменятся и люди поймут, что в этой жизни самое главное. Поэтому Лина Васильевна...
…о настроении
Почему у меня сегодня такое ужасно плохое настроение? Сегодня утром я включила радио и слышу, что нужно наконец что-то делать с последствиями Чернобыльской катастрофы и уже будет создаваться центр... Я подскочила, думаю, ну все, взялись за наш центр... Но оказывается, новый центр будет устроен в самом Чернобыле. Они собираются мониторить уровень радиации в каждом селе и все это передавать в Интернет. Да я вам тут сейчас расскажу, в каком селе и какой уровень радиации. И на это дело уже выделены деньги. А если уж у нас кто-то просит миллионы и получает их, то это серьезно: "Дело прочно, когда под ним струятся деньги". А когда люди из нашей экспедиции подвижнически работают, получают какой-то минимум, когда они сидят без рабочего места, то с ними можно не считаться. И еще. В этих центрах, где должны измерять уровень радиации, будет работать сельская молодежь. Это что, больные придумали? Какая-такая сельская молодежь?.. Когда кто-то из молодых хочет поехать в очень загрязненные районы, мы их с собой не берем. Как-то одного львовского мальчика я просила, чтобы он с нами не ехал в загрязненное село. Ну так он не соглашался, отнекивался, но не поехал. А в самом селе смотрю: из-за спинки кресла в автобусе он взлезает и смеется. Он там проехал, потому что подвижник, потому что он любит Украину. Такие, как он, не поют "Ще не вмерла Україна", а идут туда, где она уже умерла.
…об элите
Вот вам один маленький эпизод. Мертвое село Залесья. Окна выбиты. Зима. В доме оледенелый пол. А подо льдом фотография тех людей, которые там жили. И мне нужно достать эти фото. И рукой растираю лед, чтобы он растаял. И вдруг мне делается страшно – я себя спрашиваю: что я здесь делаю? Я лицо своего народа из подо льда добываю в то время, когда это почти никому не нужно. У нас элиты нет. У нас ничего нет. В камуфляжках рядом со мной работали доктора-искусствоведы, кандидаты наук. Вот это – интеллигенция, вот это – элита, которая может одеть на себя камуфляжку и разгребать смертельные завалы. Я никогда не забуду Ростислава Омеляшко, когда мы идем навстречу друг другу с разных сторон улицы, мне так хочется похвастаться, что я нашла, а он идет с высоко поднятой рукой в крови – где-то порезался. Почему люди туда идут? Что, для заработка? Конечно, нет.
…о действенной силе
Сейчас продолжается немало дебатов: что делать дальше? Недавно по телевидению услышала, что Украину может ожидать судьба "Титаника", и оркестра не будет. Кто же должен заниматься проблемой Чернобыля? Одни говорят, что у каждого своя работа, другие – выйти на улицы, третьи – вообще выехать за границу. Все это не выход. Я думаю, и вы сейчас удивитесь, что единственная целая, нормальная и действенная сила в нашей стране – журналисты. Сейчас идет речь о том, что вас могут пустить "по дурочке". Вчера я услышала, как журналист сказал, что скоро выборы, внеочередные или нет – неважно, и это будет перезагрузка... Я подумала: куда уже от этого убегать? Только в зону. Только там я чувствую себя нормально. В окончательной гибели той Украины я чувствую себя хорошо, потому что там есть правда. И то, что я делаю, – это то, что нужно делать. Я снова слышу, что нам предлагают перезагрузку. А два года назад Юрий Луценко говорил те же слова, и видим, как он перезагрузился! Я вижу, что журналистам скоро это будет еще хуже, чем темники. Вспомните, журналисты, себя в 2004 году. Вся революция началась с журналистской революции. То, что сейчас говорят, что оранжевая революция такая и сякая, – неправда. Она уже принадлежит истории, этому народу. Она была прекрасна. А что ее сдали, предали – это же не мы с вами виноваты. История все осмыслит. Но вспомните о журналистской солидарности, это была такая влиятельная организация. Надо всегда иметь свою позицию. Журналисты – глаза общества, которое спит, и слух общества, которое не слышит. Я желаю вам быть голосом этого общества. Ни на депутатов, ни на должностных лиц у меня надежды нет. Который год в чернобыльском вопросе ничего не может сдвинуться с места. Может, вы поможете и в деле этого центра. Потому что было уже так: исчезали села, уходили под моря, а после говорили: а почему ничего не задокументировано?
…о Президенте
В какой-то такой сердечности этому Президенту не откажешь. Он людей слышит и жалеет. И когда он захотел увидеть и услышать людей, живущих в самом эпицентре взрыва, где никого почти нет, кроме двух старых и очень несчастных людей из Новых Шепеличей – Елены и Саввы Ображеев – Президент, положив руку на руль, ехал лесами. За ним ехали мы. А впереди, кажется, милиция. Потому что в тех чернобыльских лесах можно заблудиться. Дорог в селах нет. А поскольку не было и концепции, что делать с теми селами в зоне, то когда-то пустили туда бульдозер и разрушили все дома, чтобы потом закопать. Но оказалось, что закапывать дорого. Поэтому эти груды камней и глины так и остались. И где-то там, вытесненные к берегу, живут эти двое людей. Мне казалось, это хорошо и красиво, что Президент хочет их увидеть. Это было очень по-человечески. Люди жаловались, что у их нет света, что милиция забрала ружье. Президент все это выслушал, дал необходимые указания, да еще и накричал на милицию. Я последнего очень боялась, потому что знаете как – Президент уедет, а милиция вспомнит все этим Ображеям. Бывают милиционеры – чудесные ребята, они придут и помогут, а бывают такие, которые заберут ту рыбу, что дед наловил в реке. Один из начальников очень был на меня сердит, говорил: "Вы знаете, сколько это будет стоить?" А я ему сказала деликатно и интеллигентно: "Черт вас не заберет". Будто он не понимает, что у этих людей отняли жизнь. Да еще оставить их без электричества около большой электростанции, которой все так гордились, говоря "кормилица наша" – просто грех. Можно было и раньше провести через КПП. Но для людей они не хотели этого делать... В конце-концов электричество все-таки провели. Когда мы приехали в село через несколько дней, то увидели такую картину: по деревьям, потому что столбов там нет – они уже давно попадали, проложен толстенный провод прямо к дому деда Ображея. Более того, им подарили телевизор. Президент также был внимателен и к работе нашей экспедиции. Был в нашем хранилище. Обнаружил такую эрудицию, что если бы он всегда был таким в государстве, как у нас, в Чернобыле, так и цены не было бы такому Президенту.
…о настоящем
Я не отношусь к успешным писателям. Сегодня успешный писатель должен строгать, пилить произведения. А я погрязла в таких материалах, что даже не знаю, за что хвататься. У меня их кипы. Со всем нужно справиться. И все не должно быть в форме трагедии. А это очень сложно. И потом меня советская власть натренировала: я больше люблю писать, чем печататься. Я свободна. Знаете, писатель должен иметь судьбу, а не только успех и деньги. Я даже вышла из Союза писателей, тихо, без конфликтов. Потому что когда я с этими людьми пошла в чернобыльскую экспедицию, то увидела: вот это коллектив! Бывает едем в экспедицию. Целый день что-то ищем. Вечером едим, сидя в автобусе. Руки замерзли. Дежурные нам раздают бутерброды и горячий чай. И я среди этих людей. Такая, как и они. Тоже уставшая. Но у нас так хорошо на душе. В это время в автобусе работает радиоточка. Как-то мой коллега поэт рассказывает, как он пришел в литературу, как он работает для народа. А я себе сижу в зоне. Все жуют, смотрят на меня и смеются. А тот работает для народа.
…об оптимизме
В Овручском районе есть село Листвин. Рядом с ним девятнадцать мертвых сел. А в этом селе люди решили не пропасть, организовались в общину. Село цветет и пахнет. У них цветут мальвы, есть молодежный центр и детский садик. А поскольку они не дураки, а потому и не бедные, то им и Швейцария помогает. Поэтому они живут и жить будут! Не сдаваться нужно!
…об улыбке
В тех условиях люди гибнут. Есть в Овручском районе некая Франя. Старенькая женщина. Я ее спрашиваю, чем могу помочь. А она мне: "Напиши мне письмо". Мы когда приезжаем, то она ложиться на капот машины, чтобы мы еще побыли. Как мы ее вычислили? Впервые мы въехали в мертвое село и вдруг слышим, что-то такое постукивает. Кто-то рубит дрова, но как-то слабенько. Потом на снегах выходит маленькая женщина с дровишками. Спрашиваем, есть ли кто-то еще в селе. А она: "Это все". Вы только подумайте: у нее есть собака, вторую волк разодрал, а она всегда улыбается. Так я ей пишу письма, потому что доехать к ей нельзя – там рубят и крадут лес. Как говорил мне один мужчина: скоро будет Беларусь видно. И когда возят колоды, то разбивают дорогу, поэтому по ней проехать невозможно. Доехать можно только на мотоцикле. Так ребята милиционеры мне помогают – возят письма Фране.
…о смехе
Я больше не буду рассказывать о моих чернобыльских впечатлениях. Вот выйдет моя книга – кто захочет, тот прочтет. Должна вам сказать, что там было очень много веселых моментов. Так, как мы смеемся в Чернобыльской зоне, я нигде больше не смеялась. Можете себе представить. Экспедиция идет между черными камнями, все в камуфляжках, все черные от усталости. Ростислав – удивительный руководитель. Он сзывает нас к автобусу не криком, а игрой на свирели. Он как Лукашик зовет мавок в камуфляжках. Помню также, идем мы как-то с горы и вдруг, не доходя до автобуса, останавливаемся, потому что видим огромную белую кость, обгрызенную. Экспедиция останавливается, окружает ее и внимательно разглядывает. В таких экстремальных ситуациях наш коллектив обладает фантастическим чувством юмора –тогдашний заместитель Ростислава Андреевича говорит: "А это то, что осталось от предыдущей экспедиции". И мы, страшно довольные, что так оптимистично пошутили, идем дальше. У меня есть повесть – записи из дневника о нашей экспедиции. Можно посмеяться и задуматься, что это остаточный смех, это тот смех, как в анекдоте.
…о жизни
Этих старушек, которые меня так встречают, называют самоселами. Это наш грех, что мы допустили, что их так называют. В 1993 году я делала доклад на Международной ассоциации украинистов, тогда я еще верила, если что-то скажешь перед людьми, то что-то сдвинется, и сказала, что их нельзя называть самоселами, потому что это коренные жители, это этнос. Обижать их так нельзя! Когда мы туда приезжаем, они не знают, кто я, они просто знают, что я к ним приезжаю и потому они меня так сердечно встречают. За Припятью, в Ладыжичах, одна женщина просто плачет, когда я приезжаю. Из-за чего? Я спрашиваю: вам кто-то помогает? Она говорит: "Японцы". А вот из наших не так уж и много. И они нас встречают хорошо, потому что мы их любим, потому что мы их уважаем. После каждой зимы я все думаю, как они выжили, есть ли они еще? В Лубянке была одна Настя. Она меня всегда звала грибы собирать. Говорит: "Что вы там в том Киеве делаете? У нас здесь леса!" У Насти была проломлена голова. Выскочили из леса преступники, все у ее украли, ее избили. Эти люди в зоне живут, на отшибе, незащищенные. Когда я в следующий раз приехала в то село и зашла во двор Насти, окна были уже забиты. Насти нет. В первый раз она выжила. А во второй раз те же бандиты убили ее. А это, между прочим, характерная для тех мест картина. Также там жил Николай, который считался у них мэром, со своей Машей. Когда я впервые вошла в Лубянку, я увидела именно эту Машу, шедшую по тропинке. А перед ней шел аист, потому что он там хозяин. Ни Николая, ни Маши, уже нет в Лубянке. Николай убил Машу, а после убил и себя. Понимаете, люди живут в таких условиях, в которых нельзя жить. Кое-то спивается. Там был один мужчина, еще молодой, так он где-то исчез, но его никто не искал... Для меня Лубянка – это модель исчезающего Полесья. Потому что, когда я впервые туда зашла, там было 55 людей, теперь осталось шесть. Сейчас там живет сестра той Насти, она старая, как пережила зиму, я не знаю... Представьте себе – все обледенело. Как воду брать? Люди пьют ее из Припяти или дождевую. Супруги Ображеи пьют воду из той же Припяти, в которой утонул их сын! Вот такое у нас в стране неуважение к людям, такая нелюбовь к людям. Когда я последний раз была в Лубянке, поняла – зона гибнет.
…о Полищуках
Это ж пропал наш полесский этнос. Сейчас у меня есть возможность передать вам слова одного мужчины из Ладыжичей. Мы уже ехали оттуда, как вдруг бежит к нам еще молодой совсем мужчина. Он где-то услышал, что я писательница. Там они могут и не знать, что за люди к ним приезжают. Он подбегает ко мне и говорит: "Не бойтесь (как будто я чего-то боюсь!). Мы – украинцы. Но мы – полищуки. То есть он думает, что я боюсь, что они откажутся от своей идентичности. "Так вы им скажите там: не дайте пропасть народу!" – прибавил он. Вы же понимаете, такое переселение этих полищуков – это этноцид, это, бесспорно, преступление. Без ума, без понятия, кто их мог так порассыпать, поразбрасывать! А теперь сказать, что сельская молодежь будет мониторить уровень радиации в мертвых селах...
…о тайнах
Речь идет сейчас о сужении зоны. Что, кто-то ждет, что люди туда вернутся? Выходит, государству трудно содержать ту мертвую зону. Но нужно иметь какую-то концепцию. Нужно было иметь концепцию и когда строили станцию: что будем делать, если что-то случится. Уверяю вас, когда-нибудь придет время, когда мы предстанем перед фактом, что через нашу голову будут возить радиоактивные отходы с другой станции. Впрочем, я не знаю, возможно, это коммерчески выгодно из-за границы. А вы знаете, что такое загрузить-разгрузить отходы? Я работала с архивами одного из химических батальонов, занимавшегося захоронением ядерных отходов. Когда-то читала отчеты, возможно, их опубликую, хотя это вроде засекречено... Как-то я в одном институте рассказала о тех архивах, потому что думала, что в то село нужно приехать с настоящими архивистами. Там в кирпичной школе по колено этих документов. Но эту мою мысль услышали два журналиста и опубликовали в одной такой газетке. А ведь такие вещи нельзя было печатать! И вот когда Ростислав Андреевич (Омеляшко. – Авт.) нашел трех архивисток и мы приехали в то село, вошли в помещение, где недавно было по колено документов, мы увидели чистый зал. Там даже подметено было. Все эти архивы кто-то захоронил как ядерные отходы. И только в уголке лежал клочок какой-то бумаги. Его мне для юмора подбросили, потому что это был какой-то документ, как тому батальону радиоактивной защиты привезли испорченную квашеную капусту. Но я вам скажу, что там были абсолютно страшные документы, закрытые. Например, как парторг отчитывается. Он говорит, что батальону дали тридцать машин, из которых работают только девять, поэтому нужно пойти к коммунисту Табакову, который может дать какую-то деталь... А коммунист пьяный. Больных не на чем возить. И вообще им дали всего один дозиметр, который и то в одном месте показывает три разных уровня. В тех документах написано, как батальон раструшивал смертельные вещества по дороге. Они не знали, куда их везти. Один большой бедлам.
…о модели будущего
Обратите внимание, в каком состоянии сегодня Украина. С Чернобыльской зоной все ясно, но есть села на Коростенщине, где нет ни зоны, ничего, а только смерть. Я уже не говорю о том, что перед Новобагдановкой был Артемовск, под Харьковом – Лозовая... Украина в том состоянии, что Чернобыльская зона с ее смертельным пейзажем – это модель возможного будущего. Фактически Украина погибает. Людей переселяют с Овручины на Кировоградщину. А что, на Кировоградщине не мостили дорогу отходами урановой руды? А там тоже есть радиация. Одним словом, нам некуда переселять людей по Украине. Нам нужно спасать, то, что у нас есть.

Если вы заметили ошибку, выделите ее мышкой и нажмите Ctrl+Enter
Новости партнеров

Последние новости

Продолжая просматривать glavred.info, вы подтверждаете, что ознакомились с Правилами пользования сайтом, и соглашаетесь c Политикой конфиденциальности
Принять