После 9 мая в публичной риторике Владимира Путина тема переговоров с Украиной начала звучать активнее, но не как готовность к реальному миру, а скорее как элемент политической игры. На фоне контактов США, Китая, Европы и разговоров о возможных форматах перемирия Кремль пытается одновременно демонстрировать «открытость к диалогу» и сохранять давление на Украину.
В интервью Главреду политический философ, преподаватель Карлова университета в Праге, руководитель Института свободной России Александр Морозов рассказал, что стоит за этой сменой тона, действительно ли Москва готова к переговорам или лишь пытается перехватить инициативу, как на позицию Путина влияет международный контекст и почему тема Украины все чаще становится частью более широкой геополитической сделки.
Можно ли в принципе говорить о том, что Путин действительно меняет риторику с учетом ситуации внутри России? И как вы можете объяснить такие метаморфозы в его публичной риторике?
Очевидно, что Путин сделал несколько заявлений после довольно долгого перерыва — больше двух месяцев не было каких-то его оценок ситуации. Ситуация была плохой для Кремля, потому что целый ряд факторов в последние два-два с половиной месяца создавал кризисный фон. Это и отчеты по экономике, и успех украинских дроновых ударов, и падение рейтинга Путина, которое бурно обсуждалось. Кроме того, существенным фактором было то, что, как говорят в Москве, «выдохся дух Анкориджа». То есть переговорная линия с Трампом замерла.
И вот Путин молчал, а теперь заговорил. Но если вслушаться в то, что он говорит, я бы сказал так: это не предложение перейти к каким-то переговорам о мире. Видя, что ситуация с Трампом замерла, что Трамп ушел на войну на Ближнем Востоке и потерял интерес к Путину, а в значительной степени и к общению с ним, Путин остается один на один с Европой.
И в его выступлении главным является то, что Путин обозначает Европу главным врагом и главным ответственным за все дальнейшее. Он перекладывает на Европу эту ответственность. При этом слегка угрожает Финляндии и Армении. Новым является только то, что он назвал Зеленского по имени и дал понять, что готов с ним встречаться. Но при каких обстоятельствах? Он подчеркивает, что эта встреча возможна только в случае, если будет подписан договор на условиях Москвы.
Так что не следует слишком всерьез реагировать на отдельно взятые фразы из его выступления перед журналистами. На мой взгляд, существенного изменения в риторике Путина нет.
Смотрите видео интервью Александра Морозова Главреду:
А насколько Путин, на ваш взгляд, может закрывать глаза на внутреннюю ситуацию и продолжать эту риторику? Есть ли у него такой запас на данный момент? И как долго он может это делать, учитывая усиление ударов ВСУ и то, что в Кремле уже публично признают: с экономикой не все так хорошо, как кажется? Какой запас прочности у Путина именно в таком ключе ведения переговоров?
Тут надо различать две стороны: экономический (ресурсный) запас прочности и политический.
Если говорить о нынешней ситуации, то с точки зрения политического запаса прочности у Путина очень большая, почти неразрешимая проблема. Она заключается в том, что он стоит на развилке. Продолжать войну так, как он вел ее четыре года, он дальше не может. Это чувствуется очень отчетливо. Собственно, все последние месяцы не случайно фиксируют, что что-то треснуло в политической машине Путина. Проблема в том, что это развилка, на которой Путин должен сказать: либо он каким-то образом завершает эту войну и заново это обозначает, либо он должен предъявить российскому населению, которое реально устало от войны, какой-то понятный горизонт.
Это очевидно: любое население, в том числе население страны-агрессора, за четыре года психологически устает. И главное сейчас заключается в том, что Путин и в целом российская политическая верхушка не могут ясно сформулировать, где конец этой войны. Чем она должна завершиться?
Когда Путин год, два или три года назад произносил фразу о том, что цели «СВО» будут достигнуты, большие группы населения примерно понимали, о чем идет речь. Сейчас этого не понимает никто. И именно это создает развилку, на которой Путин должен действовать. А он не действует. У него оказался довольно узкий коридор.
Причем этот коридор внезапно сузился. Если вспомнить, скажем, август прошлого года, когда в Анкоридже расстилали красную дорожку, у Путина было много возможностей. Он мог демонстрировать населению, что есть какая-то стратегия. Возможно, она реализуется вместе с Трампом. Сейчас же возникла группа новых факторов.
Первый: Путин больше не может рассчитывать на то, что Вашингтон надавит на Киев. Надо сказать, что в течение целого года вокруг этого шла риторическая игра. Российскому населению говорили: «Вот теперь Трамп надавит на Киев, и все пойдет по-другому». Этот фактор исчез.
Второй фактор был связан с тем, что Кремль мог говорить населению: мол, осталось немного до того, как мы окончательно захватим Донецкую и Луганскую области в их административных границах. В течение какого-то времени можно было думать: если это произойдет, тогда, собственно, война и закончится. Сейчас это не просматривается. В один голос все военные и политические эксперты, в том числе кремлевские, говорят, что конца борьбы за Славянско-Краматорскую агломерацию не видно. Условно говоря, она может продолжаться еще год, и неизвестно, чем закончится.
К этому накладываются и те факторы, о которых мы уже говорили. Российское население в нынешнем состоянии чувствует, что дела пошли плохо. Возможно, все экономические бонусы от войны, которые были в 2023-2024 годах, закончились. Тогда были большие выплаты, а теперь, условно говоря, «стадо будут стричь». В воздухе висят разговоры, которые правительство РФ опровергает, но население все равно чувствует: у людей большие вклады, возможно, их будут замораживать. Возможно, будет какой-то военный займ или что-то подобное. Нарастают поборы, штрафы, налоги. Если три года назад сохранялся баланс «пряников» и потерь, то теперь он исчез. В этой ситуации Путин должен принимать решение. Он висит в воздухе.
Именно поэтому следует быть очень осторожными. Если Путин будет инерционно продолжать войну так, как он ее ведет сейчас, то в течение примерно 8-12 месяцев он зайдет в окончательный тупик. И не только с войной, а в целом со всей своей политической системой.
А какой у него коридор для действий? Сейчас активно обсуждается, что Россия снова публично нагнетает риторику ядерного удара. С другой стороны, во время речи 9 мая Путин дал недвусмысленный намек Европе, что Россия фактически ведет войну с Европой. Также обсуждается тема мобилизации в России. Какие варианты у него есть для того, чтобы «погасить пожар», который у него образовался, и выйти из этой растяжки?
Подсказывать Путину не хотелось бы. Но можно сказать, чем он ограничен. Путин не может дальше вести ядерную эскалацию. В значительной степени ее потенциал уже растрачен. Никто попросту не боится — из тех, кто отвечает за безопасность на континенте. Ядерная угроза эффективна, когда ею размахивают очень редко и очень веско. Но если постоянно кричать: «Мы всех засыплем ядерным пеплом», постепенно возникает адаптация.
Путин не может открыть второй фронт. На это нет военных ресурсов. Это очевидно, потому что даже война против Украины завязла именно потому, что приходится постоянно производить новые снаряды, ракеты и быстро их тратить.
Третий существенный момент: Путин ничего не может сделать с тем, что все фиксируют дроновое отставание России по сравнению с Украиной. Военные эксперты пишут, что Россия отстает примерно на год в технологическом развитии дронов. Кремль видит, что быстро развивается дроновое сотрудничество Украины с Германией и целым рядом других стран. И не только дроновое, а в целом сотрудничество в сфере систем управления. Кремль отдает себе отчет, что он отстал, и ему требуется время. Поэтому вариант со вторым фронтом трудно себе представить.
Все эти обычные предположения сейчас уже не очень хорошо работают.
Я бы сказал так: парадоксальная ситуация заключается в том, что у Путина нет хода. Мне кажется, 9 мая это было написано на его лице: он был довольно мрачным, у него не было энергии выступить с какой-то пламенной речью, и было непонятно, к чему эта пламенность. Он был вынужден фактически свернуть присутствие своих любимых дальнобойных ракет на параде и присутствие техники вообще. Думаю, в результате он окажется предоставлен инерции.
Сейчас треснула политическая система — это видно. И у него нет клея, чтобы залить эту щель и связать ее. Она будет медленно расширяться.
Поэтому главным вопросом будет даже не то, что Путин сделает, а то, каким образом разные крупные игроки должны начать готовиться к тому, что эта трещина будет расширяться. Какие позиции они будут занимать?
Понятно, что Украине надо будет вырабатывать какую-то новую позицию, отличную от той, которая была в первые три года войны, если начнется политическое увядание путинизма и расширение этой трещины. Евросоюзу также придется вырабатывать позицию, как и отдельным крупным странам Европы.
Первые три года войны, до Трампа, создали понятную инерцию: вот агрессия, вот Украина, которая героически обороняется, вот страны, которые поддерживают Украину. Это понятная схема, в которой можно работать. При этом исходили из мысли, что с путинизмом ничего не происходит: он стоит, будет стоять, он вечен, и надо с этим иметь дело.
Но если начинается какая-то динамика, встанет большое количество вопросов. С кем иметь дело в России? Можно ли этим людям доверять? Понятно, что нельзя — политика в такой ситуации не предполагает доверия. Но иметь дело все равно нужно. И если иметь дело, то кто должен это делать? Кто те люди, которые будут работать с этими русскими? На какие шаги в направлении России можно пойти, чтобы не дать залить эту щель клеем, а наоборот — расширить ее.
Дополнительно возникнет вопрос о последовательности политики в случае, если в России начнется не движение в сторону демократии — нет, это мы выносим за скобки, — а реальный процесс перехода, при котором условная «партия мира» внутри путинизма начнет увеличивать свой вес. Что с этим делать? Отторгать, не иметь с этим никакого дела или каким-то образом эту партию поддерживать?
Это большой круг вопросов. Думаю, он начнет обсуждаться в Европе уже в конце мая, на саммите министров иностранных дел, где, как мы слышим, впервые будет обсуждаться возможная стратегия Евросоюза на случай, если Путин не сможет перейти к дальнейшей эскалации, а будет дальше сползать с горы. Тогда встанет большой ряд вопросов.
Если говорить о внутренней ситуации, какие настроения сейчас у российских элит? Есть ли признаки усталости от войны? Мы видим, что даже среди Z-персонажей, которые ранее активно призывали продолжать войну, уже звучат вопросы: зачем эта война? И даже появляются заявления о возможной замене самого Путина. Формируется ли, на ваш взгляд, костяк тех, с кем Запад мог бы вести переговоры, если Путин больше не будет у руля?
Последние три месяца, то есть в начале 2026 года, показывают: конечно, путинизм трясло неоднократно, но сейчас мы видим признаки довольно острых элитных конфликтов. Они являются результатом того, что Путин не знает ответа на той развилке, на которой находится, и не дает ясно понять, что он собирается делать.
Мы не видим народного протеста, но видим элитный конфликт вокруг блокировок. Он проявился очень явно. Наталья Касперская, которая много лет оставалась лидером всей ФСБшно-индустриальной группы, обеспечивающей кибербезопасность, публично выступает против второй службы ФСБ. Такого просто никогда не было.
Невозможно было представить, что кто-то публично пойдет на такой конфликт. Был эпизод много лет назад, в начале путинизма, когда коллега Путина Черкесов выступил в газете и сказал, что ФСБ развивается неправильно. Прошло больше 20 лет. Сейчас мы видим новый подобный конфликт.
Второй заметный конфликт: Валентина Матвиенко публично обращается к Мордашову, крупнейшему миллиардеру и владельцу «Северстали», и говорит, что он мог бы больше потратить на Вологодскую область, где находятся его заводы. Он публично отвечает ей в такой форме: мы тратим все, что надо, не надо нам делать замечаний.
Такого рода конфликты сейчас звучат гораздо мощнее. Это факт. Будут ли они развиваться? Да, будут. Потому что в России есть три большие корпорации. Это все хорошо знают и много раз обсуждали. Первая — «погоны», то есть разнообразные силовики. Вторая — полчище гражданских администраторов. Третья — то, что раньше называли олигархами, а сейчас уже так не называют, но речь идет о бизнес-среде.
Все три среды располагают ресурсами. Именно поэтому сейчас они находятся в остром конфликте. Раньше подобные конфликты Путин микшировал. Он действительно занимал позицию так называемого гаранта — человека, который находится над схваткой и урегулирует интересы. Но война изменила ситуацию, потому что внутри элит возникла новая реальность. Сейчас эти элиты находятся в ситуации, когда каждая из больших групп должна ответить на вопрос: что с ними будет после окончания активной фазы войны? Это непростой вопрос. И те, и другие понимают, что за четыре года войны они адаптировались к чрезвычайной ситуации.
Сначала они привыкли получать бонусы, теперь должны терять. Но перспектива потерь не видна: насколько далеко она движется? До чего надо потерять? Кто должен потерять? Встанет вопрос: кто отвечает за последствия неудачной войны?
В этом сложность конструкции. Мы все правильно говорим, что Путин никогда не закончит войну. Почему он ее не закончит? Потому что надо будет ответить, почему она настолько неудачно завершилась. Для такой большой страны, с такой большой претензией, если все время говорить, что «мы самые великие в мире, нас все уважают, все боятся, на планете есть только три страны — США, Китай и Россия», как постоянно пишут кремлевские политологи, тогда придется отвечать перед всем правящим и активным классом: гражданскими администраторами, силовиками и предпринимателями.
То есть, что Путин может сделать для сохранения своей власти? О перемирии, даже минимальном, я так понимаю, речи точно не идет?
У него есть три опции. Первая — если он резко и грубо снимет директора ФСБ. Это будет означать, что Путин якобы проводит переформатирование главной силовой службы, которая вызывает внутри страны все больше ужаса. Причем не просто уберет Бортникова, а устроит нечто подобное тому, что было сделано с Министерством обороны. Это, несомненно, поднимет его рейтинг. То есть вернет его к прежним цифрам. Население сразу скажет: «А, ну вот отлично, вот они виноваты, а мы живем дальше. Спасибо Путину».
Второе, что он может сделать, — каким-то образом кого-то обобрать и раздать населению. Это всегда работало. Но речь идет о большой сумме, а бюджет такой суммой не располагает. Сейчас оформилось ощутимое неравенство на нижнем уровне. Семьи «СВОшников» получают много, деньги этими семьями по большей части тратятся бессмысленно. Но, тем не менее, это работало. Сейчас вся эта система работает все хуже.
Путину нужно сделать какой-то нетривиальный шаг в социальной политике. Просто подписать указ о повышении материнского капитала недостаточно, чтобы рейтинг пошел вверх. Так уже произошло: он подписал такой указ, но ничего не случилось. Здесь речь идет о большой сумме. Ее можно как-то изобретательно получить для того, чтобы потратить. Видно, что нефтяные доходы этой суммы не дают, и правительство публично это признает.
Третий инструмент — не война на втором фронте, а какой-то внешнеполитический успех. Но в последнее время у Путина одни неудачи. Орбан слетел — этим нельзя похвалиться. И так происходит везде.
Путину нужен убедительный шаг, подобный участию в военной операции в Сирии, которое когда-то невероятно подняло его рейтинг. Но это не должна быть война в буквальном смысле, не вторжение. Путин не может сейчас вторгнуться в Финляндию — это не поднимет его рейтинг, а наоборот, испугает население. У него нет успеха, и это фиксируется везде.
Это касается не только Европы. В Америке, например, Венесуэла «сгорела» благодаря Трампу. Куба находится на грани падения давления, и Путин ничего не может сделать, кроме как послать туда какой-то танкер и делегацию. Такая же ситуация в Африке, где африканский корпус Путина, которым очень гордились как эффективным инструментом, сейчас теснят, у него проблемы. Результата нет. Так что в одном из этих трех направлений у Путина есть слабеющие возможности что-то продемонстрировать.
Насколько реален сценарий, при котором Путин будет вынужден согласиться хотя бы на временное перемирие? Полного окончания войны, очевидно, ждать не приходится, но возможно ли прекращение огня под давлением обстоятельств, которые вы назвали?
Самый короткий способ мы знаем все четыре года войны. Это ситуация, при которой любой переговорщик со стороны может предложить прекращение огня без предварительных условий.
Такая возможность уже возникала в начале 2025 года, когда Вашингтон при Трампе выступал с концепцией прекращения огня. Но, к сожалению, Трамп сам испортил эту идею. Его переговорная группа испортила эту концепцию, поскольку втянулась в переговоры с Путиным об условиях. Если Евросоюз выставит сильного переговорщика, сформирует сильную позицию и образует, как предполагалось с самого начала, некий консорциум из шести-семи государств, а лучше из десяти крупных государств, куда входил бы Китай, тогда ситуация может измениться. Этот консорциум должен был бы доброжелательно сказать Владимиру Путину: либо все это будет закончено в течение шести месяцев, либо для Российской Федерации все станет безнадежно хуже.
Такое гипотетически возможно. В этом плане гораздо выгоднее стратегия, которая риторически не придвигает Китай к Кремлю. Мы часто публично говорим: Китай сотрудничает с РФ, поставляет ей что-то и так далее. Это очень важно, чтобы финансовые разведки следили за тем, как китайские компании что-то поставляют. Но политически выгоднее постоянно говорить, что Китай является одной из возможностей прекратить эту войну.
Другой вариант очень сложен для реализации. Для этого нужна группа в Европе, которая начала бы игру с какой-то частью российской элиты. Никто за это не брался, потому что с большой вероятностью те, кто вступят в эту игру, потом будут прокляты и погубят свои политические биографии.
Понимаете, стоять последовательно в ценностной позиции — надежно. Мы стоим и осуждаем агрессию. Путин является военным преступником, он должен быть осужден или просто повешен без всякого суда — это очевидно. Поэтому те, кто возьмут на себя миссию попытаться договориться с российской группой через шесть месяцев или год, начав разговор о том, что дело зашло в тупик и что они потеряют все, не войдут в историю как хорошие или плохие, но зато они остановят войну. В политической истории такие люди были. Как правило, это очень циничные люди – такие госсекретари, политические стратеги, которые понимают, что не сохранят своих добрых биографий.
Александр Морозов – российский журналист, политолог, политический философ. В 2011-2014 гг. – шеф-редактор Русского журнала, 2014-2015 – преподаватель Бохумского университета в Германии, 2015-2016 – сотрудник немецкого издания Deutsche Welle. Научный сотрудник, преподаватель Карлова Университета Центра российских исследований Бориса Немцова (Прага). Руководитель Института свободной России.
В феврале 2022 года Александр Морозов подписал открытое письмо российских ученых и научных журналистов с осуждением военного вторжения России в Украину и призывом вывести войска с территории Украины.